Небо с овчинку | Страница 21 | Онлайн-библиотека
Выбрать главу

— Ах, вот как? Ты считаешь, что от матери можно утаивать хоть что-нибудь? Заводить секреты, тайны? Делать что-нибудь потихоньку? Так вот: ты ничего не получишь и никуда из дому не пойдешь. Я не разрешаю!

— В таком случае я вынужден буду уйти без твоего разрешения, самовольно и заранее предупреждаю об этом.

— Что?! Ты смеешь мне говорить такие вещи? Да я тебя запру, отвезу домой в Чугуново, да я…

— Мамочка, ты совершенно напрасно кричишь, это не поможет и ничего не изменит. Я должен пойти, и я пойду. Потом можешь со мной делать что хочешь.

Если бы Толя вышел из себя, тоже кричал, плакал, просил, быть может, мама и не пришла в такое негодование, не наговорила всего, что она наговорила, но Толя внешне был совершенно невозмутим, говорил ровным, спокойным голосом и так же спокойно и невозмутимо принял первый шквал, который минут десять бушевал в комнате.

— Подожди, Соня, — своим низким, рокочущим голосом сказал папа, — может быть, он прав? Если мальчик обещал…

— А если он связался с хулиганами, бандитами? Мало ли с кем он может связаться?!

— Ну, не думаю. Он не станет этого делать. Правда, Толя?

— Конечно.

— Ты можешь обещать, что ни ты, ни те, кому ты хочешь нести продукты, ничего дурного не сделали и не замышляете?

— Я могу поручиться своей честью! — сказал Толя. Эту фразу он недавно прочитал в затрепанном, вспухшем от грязи романе без начала и конца, и она покорила его своей торжественностью.

— Вот видишь, Соня, ничего страшного. Толя ведь никогда не лжет. И если он не говорит, значит, действительно не имеет права выдавать чужой секрет.

— Совершенно верно, папа.

Уходя, Толя услышал, как отец негромко сказал матери:

— Не надо так шуметь по пустякам. Мало ли что могут выдумать мальчишки. Наверное, затеяли игру в новых Робинзонов или еще во что-нибудь.

Толя вернулся.

— Извини, папа, я нечаянно слышал, что ты сказал. Мы не играем в Робинзонов. И вообще ни во что не играем. Ты ведь знаешь — я не люблю детских игр. Это не игра, а очень серьезно, это — жизнь.

— Я понимаю, — серьезно сказал папа и улыбнулся только тогда, когда Толя вышел.

10

— Чего ты, собственно, боишься, от кого прячешься? — спросил Сергей Игнатьевич. — Впрочем, может, это военная тайна?

Антон не успел ответить.

— Антон! — прокричала Юка с другого берега. — Он уехал! Слышишь? Уехал!…

Вздымая буруны, Юка и Сашко бежали вброд. За ними, подняв над головой бумажный кулек, спешил Хома.

— Ты слышишь, Антон? — подбежала запыхавшаяся Юка. — Он уехал. Сашко сам видел… Что ж ты молчишь? — повернулась она к Сашко.

— Как же я буду говорить, если ты кричишь? — сказал Сашко, укладывая на камень принесенный хлеб. — Мы когда до магазина пришли, так там батькова машина стоит. Батько в колхозе на машине работает. И бабы уже садятся, с оклунками, как на базар. А Митька уже в кузове, с ружьем. Я у батьки спрашиваю: «Куда это вы, тато?» — «В район, говорит. А ты чого тут? Беги до дому…» Тут сразу пришел голова колхоза, сел с батьком в кабину, и они поехали. Митька, должно, повез ружье в ремонт. Еще вчера люди говорили, что Иван Опанасович здорово ругал Митьку за поломанное ружье. Вот он и поехал в Чугуново.

— Понимаешь? — сверкая глазами, сказала Юка. — Теперь уже можно не бояться! Теперь уже ты можешь пойти домой…

— А когда батька твой приедет? — спросил Антон.

— Кто его знает? Может, сегодня к вечеру, может, завтра. Как все дела сделают.

— Нет, — подумав, сказал Антон. — Домой мне нельзя. Он же сегодня или завтра вернется. Если я приду домой, все будут знать, что я не в Чугунове, и Митька узнает… Надо ждать дядю Федю.

— А как он выглядит и где его искать? — спросил Толя. — Дело в том, — ответил он на удивленный взгляд Антона, — что мой папа сегодня собирается съездить домой, в Чугуново. Я могу попросить его взять меня с собой и попытаться разыскать Федора Михайловича. Конечно, я не могу поручиться за успех, но почему не попытаться?

— Говорят, ребята, — сказал Сергей Игнатьевич, — что голодное брюхо к советам глухо. К тому же сгорит картошка. Поэтому подсаживайтесь ближе — шашлык по-царски каждый жарит для себя сам.

Жарить над углями нанизанное на палочку сало было занятно; поджаренное таким способом, оно оказалось необыкновенно вкусным, а печеная картошка распространяла такой аромат, что минут на десять все примолкли. Когда подушечки были запиты самым вкусным, по мнению Сергея Игнатьевича, сортом чая — ключевым, а тлеющие угли костра залиты водой, Юка сказала:

— Зачем нам тут сидеть? Пошли туда, к гречишному полю… Митьки же пока нет!

— Кто такой этот Митька и почему вы его боитесь? — спросил Сергей Игнатьевич.

Антон рассказал происшествия вчерашнего дня.

— М-да, история подлая. И глупая!

— Почему глупая? Разве мы что-нибудь не так сделали? — спросила Юка.

— Не вы глупы. Те, кто такую команду дал.

— Это ж какой-то начальник, — сказал Сашко. — Что он, маленький, что ли?

— Думаешь, как взрослый, так обязательно умный? — вскипел Антон. — Знаешь, какие дураки бывают?… Хо!…

— Бывают, бывают, — вздохнул Сергей Игнатьевич.

— Так надо их убрать! — решительно сказала Юка.

— Оно бы хорошо, конечно, — засмеялся Сергей Игнатьевич, — взять да издать такой приказ: «Пошли вон, дураки!…» К сожалению, нельзя. Их директивой не уберешь. Это процесс трудный, затяжной. Вы, наверное, слышали — на пленумах, совещаниях разоблачают всяких очковтирателей, обманщиков и прочих героев показухи. И гонят их. И в этом деле все должны помогать.

— И мы?

— И вы. Почему же нет?

— Кто нас будет слушать?

— Коли дело скажете, услышат. Главное — нельзя молчать и мириться с дураком и дурацкими его делами. Отчего твоя собака хромает? — перебил сам себя Сергей Игнатьевич.

Антон и Юка подбежали к Бою.

— Сидеть! Покажи лапу!

Бой уселся, готовно поднял лапу, но при каждом прикосновении вздрагивал, пытался выдернуть ее из рук Антона. Она была горячей, порезанная вчера подушечка распухла, из раны сочилась сукровица. Все склонились над Боем, а он, наклонив башку, внимательно следил, что делают с его лапой.

— Завязать? Опять сорвет…

— Где это он так?

— В речке. Приезжие всякие битые бутылки бросают…

— Временный житель — штука скверная. Временному ничего не жалко, на все наплевать. Он пожил, напакостил и укатил. Ну, а вы-то что же смотрите? Вы живете здесь постоянно…

— Мы с Антоном приезжие, — сказала Юка. — А они же сельские.

— Это взрослым надо, — сказал Сашко. — Что мы можем сделать? Нас побьют, и все.

— Взрослые другим делом заняты, у них руки не доходят. А вы свободны, и вас много — всех не побьют. Главное, не надо бояться! Вы же в общем народ бесстрашный, верно?

— Ого! — сказала Юка. — Вон Хома ружья не побоялся, Серка своего заслонил, его даже этот Митька ранил…

— Вот видите! А вас много, если организуетесь, такая сила получится — никто тронуть не посмеет…

— А что? — загорелась Юка. — Вот устроить такой заслон из ребят, кордон такой… Чтобы никто сквозь него не пробрался. Не вообще, а чтобы не гадили, не уродовали… Чтобы штаб был и свои разведчики… Вот! — показала она на Семена. — Готовый разведчик. Он со своими коровами всюду ходит…

— На шо оно мне нужно? — мрачно возразил Семен.

— Как это «на шо»? Тебя это не касается?

— Я тут до осени. Осенью в город, в ремесленное поеду. Потом в армию подамся. В летчики. Может, потом в ракете полечу…

— Нужны там такие!

— А шо? Гагарин тоже в ремесленном учился.

— Ладно, допустим, — сказал Антон. — Может, и наш теленок волка съест. Пустят тебя в ракету. А дальше что?

— Героя дадут…

— Я не про это. Ну, выстрелят, полетаешь, полетаешь, потом куда денешься? Так и будешь в космосе болтаться? Небось опять на землю прилетишь. И сюда приедешь. А здесь все вырублено, загажено… Это хорошо, по-твоему, правильно, да?

— А хай воно горыть! Я сюда не приеду, в городе жить буду.

— А если ты сюда не приедешь, пускай тут хоть что, да?

— А шо мне?

— Шкура! — сказал Сашко.

— Шо шкура? — не понял Семен.

— Не шо, а кто. Ты шкура. Только про себя думаешь.

— А про других хай коняка думает, у ней голова большая.

— Эх, ребятки, ребятки, — сказал Сергей Игнатьевич. — Вот вам в школе говорят про Родину и всякие такие слова. А что такое — Родина?

21